Некоторые исследователи считают, что, если мы всерьёз хотим говорить о сознании роботов, разговор стоит начать с вопроса об их бессознательном. Иными словами, стоит спросить, возможен ли диалог на человеческом с кем-то, у кого нет ни детских страхов, ни травм.

Если мы всерьёз хотим говорить о фантомах, стоит посмотреть значение этого слова в словаре, а там кроме призраков и иллюзий можно обнаружить такое:

Фантом – модель человеческого тела или его части в натуральную величину, служащая наглядным пособием в учебном заведении, музее и т.п.

Предположим, что в произведении «Механический шорох. Фантомы» мы имеем дело с фантомами именно в этом смысле. Перед нами – роботы-гуманоиды, представляющие собой такие учебные модели, по которым мы можем изучать не то чтобы человеческое тело, но устройство человека. Всего, вместе с бессознательным, а оно – совсем не душа, его не измерить в граммах, разве что в шагах пересчитать.

Предположим так – потому что говорить-то мы хотим, а задаваться вопросом, насколько это желание серьёзно, – нет.

Говорим.

Первый шаг

Классическая экспозиция. Мы знакомимся с главными героями, а те в свою очередь представляют прочих персонажей, среди которых: контрабас, рояль, фортепиано, печатная машинка, проигрыватель пластинок, ударные установки и роботы, которые ими управляют.

Настройка мира происходит через чередование соло-партий. Мы видим, что протагонисты-гуманоиды отличаются друг от друга своими индивидуальными проявлениями. Они используют разные стратегии освоения, ощупывания пространства. Своё деятельное одиночество каждый из них посвящает установлению подручности. В человеческом мире считается, что именно так обустраивается окружение: наш дом очерчивается радиусом действия нашей руки и другими способами движения нашего тела, которые усилены доступными нам средствами. Последние чаще всего описываются как технические, но иногда – почему бы и нет? – ещё и как магические.

Так вот, роботы заводят механизмы, запускают их, упиваясь своей бесконтактной мимикрией; прокладывают линии связи, пропускают нити контроля на лицевую сторону полотна-пелены, что вяжется ряд за рядом, чтобы стать надёжной защитой, ладным коконом, внутри которого есть мир, а есть ли что снаружи – не стоит и уточнять.

Движения роботов деловиты и по-бытовому функциональны: отточенными приёмами они заставляют музыкальные инструменты играть, виниловую пластинку – крутиться, печатную машинку – печатать. В принципе, человек мог бы сделать всё так же точно, возможно, даже так же непринуждённо. С одной разницей: человеку почему-то всё время нужно трогать предметы. В целом, атмосфера на сцене наполнена беззаботностью – ну, примерно такой же, какая царит в замке Чудовища, когда Красавица беседует там с чайной чашкой.

Второй шаг

Завязка. Самое время посеять зерно конфликта. Оно сеется и прорастает в осторожном дуэте роботов. Встретившись, они ведут себя опасливо, пытаются со-настроиться через простую синхронизацию. Но мы видим, что уверенность действия сменяется робостью и обескураженностью, что установленная было связь между главными героями и окружающим миром начинает сбоить: словно бы, отвлёкшись на субъективность, они отпускают мир, теряют его. В самом деле: как только за организацию мира начинают отвечать двое, мы теряем стройное понимание звука. Ладная система управления даёт течь: музыка освобождается от власти прямых указаний и развивается, подчинённая единственно воле своих исполнителей.

Потеря связи с миром, которая коренится в невозможности наладить коммуникацию, – вот, что происходит, и с чем предстоит разобраться.

Сбой с курса привычных действий влечёт за собой утрату чувства времени. Упорядочение пространства затруднено, действие не приводит к ожидаемому результату: протянутая рука вместо опоры встречает пустоту. Отношения между субъектом и миром начинают страдать чем-то вроде аритмии. Рассинхронизация пространственного пласта, выраженного в пластике героев, и временного, заключённого в возможности контроля, свидетельствует о потере себя. Определить себя через влияние на мир вдруг стало сложно, соотнести себя с тем, с кем ты взаимодействуешь, – не так просто, найти что-то в себе, что не зависит ни от того, ни от этого, – это ещё надо суметь.

Третий шаг

Закономерное развитие сюжета диктует испытание героев. И это испытание вполне традиционное: появляется антагонист, возможно, злодей, но совершенно точно – другой. Инаковость внешнего врага подчеркивается тем, что его роль исполняет человек. Человек выступает в роли фантома, призрака, галлюцинации, служит той силой, что ставит под вопрос устойчивость границ созданного роботами мира, но в то же время вынуждает героев объединиться.

Казалось бы, человек не влияет на мир, он присутствует немой тенью, и этим своим свербящим мерцанием где-то на периферии отвлекает от действия – чем повергает всё в хаос. Чаще всего он просто стоит, а если и нет – движения его скупы, и они словно бы лишены прямого воздействия на объекты. Однако они могут больше: они запускают вихрь, водоворот – и в центре этой воронки зарождается взаимопонимание героев. Особость подручного мира стирается, теряется связь элементов – появляется причина действовать сообща. Так постепенно танцевальное трио, в котором только один из персонажей точно знает, что делает, сменяется действием по схеме «два плюс один». Растерянность героев, вызывающая ощущения жуткого и панического, постепенно сменяется решимостью быть заодно.

Мы могли бы сказать, что наблюдаем галлюцинацию искусственного интеллекта, могли бы также предположить, что он наконец перестал галлюцинировать и вернулся к своему исходному источнику информации. Но мы не можем говорить об этом всерьёз, потому что помним, что перед нами всего лишь фантомы – учебные модели, которые – хотят они того или нет – помогают нам понять, как устроен человек. Так вот: фантом в одном смысле встречается с фантомом в другом смысле. От этой омонимии, от этого безапелляционного самозванства у кого угодно закружится голова – ну, предположим.

К тому же, стоит ли серьёзно говорить об отношениях робота и человека, если все мы, возможно, просто кому-то кажемся? Да и кстати, обычно, если кто и хочет сказать что-то всерьёз, так это призраки. Они только за этим и приходят: чтобы сказать что-то. Всерьёз.

Четвертый шаг

Кульминация совершенно справедливо раскрывается массовой сценой – и это сцена решающей битвы. Здесь себя активно проявляют роботы-музыканты.

Гуманоиды мечутся по известному им пространству, защищая его от того, что мы тоже видим, но что, возможно, им только кажется. Следя за ними, мы упускаем момент, когда музыка приближается к завораживающей катастрофе. В этой кульминации мы слышим страх всех звучащих предметов, всех роботов и инструментов, страх перед всеобщей иллюзией, галлюцинацией, которую нельзя ни победить, ни прогнать. И тут, если серьёзно, нам нужно либо признать правомочность коллективного бессознательного механизмов, либо согласиться, что призрак действительно существует.

К тому же, здесь, как и на любом (описанном в литературе или показанном в кино) спиритическом сеансе, даже если призрак существует, за верчение столов отвечает не он.

Вдруг становится понятно, что музыка консолидирует форму, понятно, что музыкальные инструменты тоже субъектны, что мы присутствуем при живом исполнении, что бы там ни говорили о жизни и смерти роботов. Что механический шорох – как шум морских волн – постепенно складывается в единый образ, подобно тому, как малые восприятия, через которые описывали бессознательное до того, как его поглотил психоанализ, собираются вместе – скромно, но настойчиво – до тех пор, пока однажды не проливаются совершенной ясностью, словно бы, озарением.

Движение руки, натягивающей лук, – вспышка, разряд, звук лопнувшей струны.

Роботы падают, поднимаются, падают – встают – человек лежит.

Пятый шаг

Дуэт солистов – танец героев, преодолевших препятствие, справившихся с внешней угрозой, изменившихся и во многом осознавших себя. Во многом, но, возможно, ещё не в отношении друг к другу. В этом танце они показно меряются силой, как бы вспоминая через что пришлось пройти на пути становления взаимности, танцуют, возможно, вальс, пробуют себя разными, освобождёнными. В такие момент второстепенные действующие лица обычно всё ещё присутствуют явно, но ведут себя так, будто заняты своими делами и напрочь забыли о солистах. Так же происходит и с роботами-музыкантами: они упиваются своей независимостью. Какое-то время это всех устраивает.

Вообще-то, к механизированному танцу композитор Лео Делиб начал нас приучать ещё в 1870-м году: в его балете «Коппелия» симфонический оркестр имитирует звуки механизмов, исполняя музыку для автоматов и загадочных кукол. Но это совсем другая история: там ревнивая женщина крадёт одежду неживой соперницы и наполняет вальс ломаными движениями в надежде вернуть сердце любимого. И у неё получается. Можно было бы назвать это деятельной ревностью, но обычно это называют механическим романтизмом. Впрочем, эта история произошла совсем в другие времена: тогда людей ещё принимали за фантомы андроидов.

Сейчас совсем другое. Здесь и сейчас – совсем не то. Предположим, что в этом анатомическом театре препарируется презумпция сентиментальности. А почему бы и нет? А что ещё может помочь, если задача – найти себя из точки отсутствия контроля?

Шестой шаг, последний

Разрешение. Внешняя сила не была сутью конфликта – она была только поводом его пережить. Историю завершает дуэт солистов, в котором те восстанавливают контроль над миром и совершают попытку наладить общение.

Несмотря на невозможность сказать, герои стараются синхронизироваться, чтобы возобновить связь с реальностью, в этом им помогает танец управления роялем: им удаётся договориться, и их одновременно поднятые в сгибе руки возвращают им власть над роботами-исполнителями. Рояль укрощён – подчинятся и остальные.

Но и этого недостаточно: поведение гуманоидов начинает расходиться, и вдруг закрадывается мысль, что метка на спине одного из них не случайна, что всё это время происходило развитие разных образов-персонажей, что каждый из них переживает становление субъектом по-своему, что они по-разному укладывают свой опыт в пространственно-временную сетку. Что эти их неводы-сети переполняются в разные моменты, что каждому достаёт своего улова впечатлений, что, пусть и будучи изначально коллективным, бессознательное испещряется разными следами, полнится разными лакунами, прорывается разными вызовами.

Вновь явленный мир оказывается присвоен по-разному. Снова требуется ощупать пространство, снова наполнить его внутренней магией звука, снова нужно понять, где немота сливается с ответом по умолчанию.

Завершающий разговор клавиш показывает, как растерянность сменяет обретённый голос, готовность к сообщению. И, как ни странно, именно отсутствие ответа является свидетельством того, что мир существует.

Такая обратная связь.